Цельность Библии в век богословского плюрализма.

На мой взгляд, самым драматическим событием 20 века была публикация в Суани Ревыо статьи У. К. Уимсатта и Монро Бэрдсли «Заблуждение относительно значения» (1946 г.). Эхо этого взрыва было слышно в литературном мире в течение всего столетия. Большинство острожных предположений этого дуэта к настоящему времени затерялось среди популярных версий их работы, которые утверждают нечто подобное: что бы автор ни имел в виду и ни намеревался сказать через написанный им текст, это не имеет никакого отношения к тому значению, которое мы находим в тексте! Исходя из этого, читатель становится одним из творцов значения текста.
Этот потрясающий тезис изменил правила коммуникации и интерпретации. Он указал направление для постмодернизма с сопутствующими ему методологиями, с освобождением литературного произведения от утверждений и мнения автора и заменой его множеством значений, которые были вложены в текст каждым отдельным читателем! Это стало сутью вопроса о целостности, так как сейчас 21 век изо всех сил старается понять, имеет ли слово целостность хоть какое-нибудь значение для нас.

Постмодернисты часто говорят нам, что ошибкой предыдущих поколений было «заблуждение относительно значения», то есть ошибочная зависимость от того значения, кото«которое автор вкладывал в свои слова, как подлинного источника значения текста. Наоборот, самонадеянно заявляли представители Новой критики, значение нужно искать в читателе или как минимум где-нибудь в слиянии горизонтов автора и читателя, что пытался доказать Ганс-Георг Гадамер в 1960 году.

Книга Гадамера «Истина и метод» объясняет тезис, изложенный в её названии, а именно: истины не может быть там, где читатель пытается вернуться к значению, вложенному в текст автором. Это невозможно, потому что каждый толкователь имеет новое и совершенно иное понимание текста, связанное с его личными обстоятельствами и историческим моментом. Следовательно, мы не можем избежать предвзятости, так как каждый из нас привносит в текст оттенки своей способности прийти к единому значению данного текста — и, в гораздо меньшей степени, способности найти значение, вложенное в текст автором. Действительно, процесс толкования скорее способствует, чем препятствует появлению предвзятых мнений относительно текста. В любом случае, значение текста является неясным, зачем же делать вид, будто оно изначально задано и неизменно? Значение текста всегда превосходит автора, поэтому является частью процесса создания, а не воспроизведения. Лишь содержание, а не автор определяет значение текста. В заключение, утверждал Гадамер, толкование текста никогда не является исключительно результатом перспективы, с которой рассматривает текст толкователь, или только результатом первоначальной исторической «ситуации, в которой создавался текст. Но это «слияние горизонтов» (нем.: Horizontvershmeltzung). Здесь две перспективы порождают третью — альтернативную и, следовательно,«новое значение. Более того, прошлые значения не могут быть воспроизведены в настоящем, так как прошлое, и это было доказано, не может иметь присутствия или подлинного статуса в настоящем. Но что это, как не тонко замаскированная диалектика Гегеля, с тезисом, которому противостоит антитезис, в результате чего рождается синтез?

Если двадцатый век недостаточно пошатнулся от тезисов Уимсатта, Бэрдсли и Гадамера, прозвучавших в период между 1946 и 1960 годами, то в 1965 г. последовало продолжение от Поля Рикёра. Он присоединился к нападкам на целостность любых письменных сообщений, настаивая на семантической независимости текста от намерений его автора. Текст значит то, что он говорит читателю, а не обязательно то, что имел в виду его автор. После того, как текст записан, его значение уже не определяется ни автором, ни пониманием его слов первоначальной аудиторией. Все последующие поколения читателей могут вписывать в текст свою собственную ситуацию, так как текст, в отличие от разговора, выходит за пределы первоначальных обстоятельств. Так как новые значения текста не обязательно должны полностью противоречить пониманию первоначальной аудитории, они могут быть отличными от него, могут быть богаче или гораздо беднее. В заключение Рикёр предоставляет тексту возможность открыть целый мир новых значений, поскольку значение больше напрямую не связанно с тем, что написано, и и с тем, на что текст ссылается. Новое значение было освобождено от ситуационных ограничений.

Среди этой всеобщей многоголосой какофонии, звучащей и по сей день, лишь два одиноких голоса осмелились противостать расправе над автором: итальянский специалист по истории права Эмилио Бетти и Е. Д. Хирш — американский профессор английского языка в Университете Вирджинии. Признавая важность работы Бетти, опубликованной в Риме в 1955, Хирш в 1967 написал свою работу, в которой он исследовал вопрос о том, как мы можем проверить достоверность значения, которое приписываем тексту. Его ответ на этот вопрос был отвергнут всеми, в том числе даже некоторыми евангельскими христианами. Он осмелился утверждать, что буквальное значение — это то, что автор желает передать при помощи особого порядка слов. Более того, продолжает он, единственным настоящим различительным критерием, помогающим отличить истинное и правомерное толкование от ложного и неправомерного, являются авторские утверждения или его истинные намерения. Таким образом, значение указано в тексте; а значимость, с другой стороны, указывает на взаимоотношения между значением и человеком, концепцией, ситуацией и тому подобным. Значение текста задано и неизменно, но значимость может меняться и меняется.

Полярные точки зрения на текст, предложенные теми, о которых мы говорили выше, продолжают доминировать в 21 веке. Именно этот вопрос больше, чем какой-либо другой, привёл нас к кризису целостного подхода к литературе.

Библейская целостность в экзегезе

Современный отказ признавать за автором право определять значение текста радикально повлиял на содержание учебников по библейскому и литературному толкованию, вышедших за последние 40 лет. В законной попытке избежать вызывающего скуку, монотонного и сухого пересказа библейской информации, в которой исторический контекст «тогда», относящийся ко времени до Рождества Христова или к 1 веку по Р.Х., контролирует всю проповедь, многие, подобно маятнику, качнулись к другой крайности, поставив читателя владыкой над процессом определения значения. В этом раскачивании маятника слишком большой акцент сегодня делается на «сейчас», с ударением на применении и значимости текста, при этом почти не предпринимается никаких попыток понять, существует ли какая-либо связь между значимостью и применением текста и значением, которое вложил в него автор.

Но каким образом евангельский проповедник или преподаватель может попасть на удочку подобного разделения внутри Божьего Слова, подвергая, таким образом, опасности Божественный авторитет текста, предназначенного для Божьего народа? Ответ не придётся долго ждать. Для некоторых евангельских христиан этот ответ расположен в двух областях: (1) практика Кумранской общины, относящаяся приблизительно ко времени нашего Господа Иисуса, и (2) обширная и субъективная практика цитирования Ветхого Завета, утверждаемая новозаветными авторами. Аргумент, который до сих пор широко принимается евангельскими христианами, и который, я считаю, наносит вред нашему движению и, в конечном счёте, доктрине об авторитетном и непогрешимом Писании, состоит в том, что в Библии можно обнаружить дополнительное значение, которое превосходит понимание библейских авторов. Бог, будучи божественным автором Писания, мог поместить эти дополнительные значения в текст таким образом, чтобы они ускользнули от взора человеческих авторов, которые записывали эти тексты по Божьему вдохновению. Таким образом, теория двойного авторства, появившаяся в нашей среде, приписывает историческое, грамматическое, контекстуальное значение автору, а более глубокое, духовное, практическое значение, или то, что одни называют sensus plenior (лат. «полное значение»), а другие именуют мидраш или пешер, приписывает тексту.

Как же мы пришли к такому положению дел? Происходило это в три этапа. Первую волну вызвал католический автор Андреа Фернандез, который в 1925 г. впервые применил понятие sensus plenior и описал его. Но окончательно сформулировал его отец Раймонд Е. Браун в 1955 г. в своей докторской диссертации в Университете Св. Марии «Sensus plenior Священного Писания», а спустя двадцать лет эта идея начала появляться и в евангельских кругах. Браун определил sensus plenior как «дополнительное, более глубокое значение, задуманное Богом, но не очень чётко осознаваемое человеческим автором, которое обнаруживается в словах библейского текста… когда их изучают в свете последующего откровения или развития понимания откровения». Эта точка зрения постулирует «двухколейный путь» откровения: первый находится на поверхности текста, а второй, более глубокий, сокрыт не в словах текста, грамматике или синтаксисе, но в чём-либо ещё, чтобы его могли обнаружить лишь последующие поколения. Кроме того, этот взгляд позволяет более позднему откровению (то есть находящемуся в Новом Завете) «выравнивать» тот смысл, который был объявлен в более раннем откровении, но основания для корректировки этого нового уровня значения до сих пор не были определены. Также не было предоставлено ни одного текстового свидетельства, кроме утверждения о том, что всё Писание имеет одного Божественного Автора. Более того, этот взгляд утверждает, что если Бог является Первоисточником откровения, Он волен приписывать тексту любые значения, которые хочет, несмотря на семантические и лингвистические ограничения, обычно присутствующие в тексте.

Второй волной была серия диссертаций кандидатов на докторскую степень в области Нового Завета, написанных в Великобритании и посвященных использованию ветхозаветных цитат в Новом Завете. «Использование Ветхого Завета Св. Павлом» Эрла Эллиса является самой ранней из этих работ; после неё последовало несколько других. Общим для большинства этих работ был тезис, согласно которому авторы Нового Завета приписывали более ранним частям откровения новое или дополнительное значение, которое не могло находиться в лежащем на поверхности значении или в грамматике авторского текста. Этот вопрос горячо оспаривался некоторыми авторами в 70-е, 80-е и 90-е годы, но многие пришли к выводу, что данное утверждение истинно, так как является результатом большого количества написанных на эту тему диссертаций.

Третьей волной, которая распространялась одновременно со второй, было обнаружение нескольких комментариев среди Свитков Мёртвого моря. Кумранская община практиковала так называемую экзегезу пешер, где современные ей ценности, личности или ситуации непосредственно воспринимались как экзегетическая оценка личностей прошлого, событий и обстоятельств, о которых шла речь в библейских текстах. Так, под «праведником» в книге пророка Аввакума (1:4) они понимали основателя кумранской секты, их "учителя праведности". Подобным образом, в комментарии Кумранской общины на книгу пророка Аввакума халдеи, или вавилоняне, превращались в современных для ессеев римлян, угрожавших их общине.

Все три движения возникли во второй половине двадцатого века и сейчас они вылились в безудержно растущее движение, которое выступает за то, чтобы удалить автора из процесса толкования. Евангельские христиане, конечно же, не согласились с такой крайней точкой зрения, но продемонстрировали своего рода приспособленчество, которое выявляло их желание в определённых условиях принимать доводы в пользу разнообразия значений текста.
Итак, имел ли текст более глубокое значение, которое Бог неким образом скрыл до тех пор, пока последующие поколения вдруг не разработали теорию двойного авторства? Действительно ли авторы Нового Завета выражали подобный взгляд на откровение в своём, как утверждается, экспансивном использовании ветхозаветных цитат, которое показывало, что в тексте содержалось нечто гораздо большее, чем мог увидеть взор времён Ветхого Завета? Не были ли Иисус и апостолы не только знакомы с такими методами толкования в 1 веке, как пешер и мидраш, открывавшими новые перспективы для значений текста, но и побуждали нас следовать их примеру? Или, возможно, апостолы имели привилегированное положение в передаче божественного откровения, позволявшее им развивать то, чего не было видно в тексте, в то время как мы ни при каких условиях не должны повторять их действий, так как мы не являемся теми, кто получает такое откровение (находящееся в Писании)? Иначе говоря, могли ли апостолы раскрывать так называемое «более глубокое значение», цитируя ветхозаветные отрывки, в то время как мы не должны следовать их примеру, поскольку им была дана уникальная способность делать это посредством дара откровения?

Кризис в проповедническом служении

Бедные пасторы, находящиеся посреди всего этого разнообразия и плюрализма! К кому ему идти за авторитетным Божьим словом? Один вариант предлагает доверять своей интуиции и говорит, что более глубокое значение, которое человек хочет придать тексту, является верным, так как он такой же верующий, как и остальные, и может почувствовать те значения, которые не могут быть немедленно подтверждены исследованиями грамматики и истории изучаемого текста. Если подобный субъективизм разрешён новыми правилами игры, то это, конечно, гораздо лучше, чем кропотливый труд по определению значения текста с изучением его грамматики, синтаксиса, истории и богословия греческих, арамейских и еврейских текстов.

Другие пасторы могут решить, что если апостолы могли обнаружить такое богатое значение в Ветхом Завете, которое не поддерживалось более давними методами толкования, то, возможно, в новую эру действия Духа Святого пастор может, подобным образом, применить небольшую «герменевтическую натяжку» к похожим текстам. Такой подход был бы особенно понятным, поскольку общество первого века, возможно, использовало такие методы, как пешер и мидраш.

Несмотря на все эти «усовершенствования», о пасторы и преподаватели, умоляю вас, не используйте этих методов! Они содержат много серьёзных заблуждений, которые приведут к самой страшной катастрофе — потере Божественного авторитета слов, звучащих с кафедры, — если проповедник будет постоянно в точности следовать этим правилам. То, что нам сегодня крайне необходимо, — это сильная, чистая проповедь Божьего Слова в полном его объёме (вся воля Божья), со всеми его утверждениями (абзац за абзацем, глава за главой) и во всей его силе (в силе слова, написанного под водительством Святого Духа)! Если мы довольствуемся меньшим, то мы словно пытаемся затушить игрушечным водным пистолетом охватившее культуру пламя секуляризма, язычества и множества других явлений.

Однако тут же раздаются громкие протесты: «Но не мог ли Бог, истинный Автор Писания, поместить в текст второе значение, которое не было известно автору-человеку?» Звучит достаточно духовно, но так ли это? Я утверждаю, что это неточное изложение фактов. Бог не использовал язык ангелов или что-либо подобное, но Он обращался к смертным на языке греческих торговых площадей и на языке хананеев-язычников. Почему? По одной-единственной причине: чтобы Его поняли!

Если кто-то утверждает, что какая-либо часть Божественного послания подчинена обычным правилам интерпретации, а другая его часть освобождена от этих ограничений, то мы должны попросить тех, кто утверждает подобное, показать нам, какие отрывки Писания к какой части принадлежат и каковы критерии для подобного разделения. И если дальше следует утверждение о том, что авторам Нового Завета была предложена демаркационная линия, позволявшая им разбивать послание на две составляющие, то должны ли мы предположить, на мгновение согласившись с предыдущим аргументом, что число текстов, имеющих тайное, или второе значение, исчерпывается цитатами из Ветхого Завета, которые использовали авторы Нового Завета? Или этот перечень цитат даёт нам лишь верное направление, когда мы задаёмся вопросом о критериях? Особенно сложно обосновать критерий для sensus plenior. Что бы это ни было, это не содержится в графе, в написанном тексте. Для этого понятия придут трудные времена, когда станет понятно, что только написанное слово является боговдохновенным, как об этом говорит Павел во 2 Тим. 3:15–17.

Мнение о том, что Бог преднамеренно скрыл в библейском тексте хипонойа, или некое тайное значение, пока код будет взломан и открыт избранным, если не всем, светским и церковным интерпретаторам, является, мягко выражаясь, слишком смелым заявлением. Сам термин «откровение» кричит о том, что Бог намеревался «раскрыть», «обнажить» значение, которое Он имел в виду, когда говорил через посланных Им авторов. Утверждать нечто большее или меньшее — значит иметь дело с Самим Богом. Не существует и крупицы свидетельства (подтверждения, доказательства) о наличии какого-либо дополнительного, тайного, мистического значения, или хипонойа, существующего в тексте, вокруг него или под ним. Бремя доказательства наличия этих дополнительных значений и смыслов в библейском откровении лежит на плечах тех, кто этому учит. Мы только просим, чтобы они ясно и обстоятельно объяснили критерии обнаружения наличия такого феномена в тексте и затем дали нам инструменты, которые нам понадобятся, чтобы открыть этот дополнительный смысл и значение. А до тех пор наше толкование таких текстов должно основываться на тех же принципах, что и толкование любого другого отрывка — если только мы не хотим сделать всё возможное, чтобы общение между Богом и людьми посредством Библии прекратилось.

Кризис в семинарии и в церкви

То, что начиналось как кризис в экзегезе и эпистемологии, где не было места для абсолютной истины тем более, для авторитетного Божьего Слова, выплеснулось в ужас, который распространялся подобно ряби на воде. Церкви и семинарии также переживали кризис, особенно в последние 30 лет. Три измерения этого кризиса были изложены Джефри Хэдденом в книге «Надвигающийся на церкви шторм». Хэдден говорит о кризисе веры, кризисе цели («Какова миссия церкви?») и кризисе направленности церковных лидеров (появление нового класса церковных чиновников, не связанных тесно с жизнью общины).
После того как мирской плюрализм поглотил церкви и семинарии, тройная потеря, о которой говорил Хэдден, стала ещё более очевидной. Семинарии потеряли свою связь с церковью и свою идентичность как церковное учреждение, вместо этого они стали автономными центрами богословской мысли. Слишком многие семинарии, за исключением некоторых известных в евангельском мире исключений, старались приспосабливать свои взгляды к культуре эпохи после Просвещения, часто пересматривая или просто отрицая веру, которую исповедовала церковь прошлого. Такой компромисс оказался саморазрушением для богословия и, в конечном счёте, угрозой для существования самой церкви.

Книга Джеймса Тёрнера «Без Бога, без символа веры» описывала этот скользкий путь следующим образом: "Очень важным компонентом хаоса, который привёл к стойкому неверию, был выбор верующих. Точнее, неверие было результатом решений, которые принимали влиятельные церковные лидеры — богословы, служители, авторы — относительно того, как противостоять современному давлению на религиозную веру. Не все их решения основывались на долгом размышлении и осторожном обдумывании… Но это был выбор… смягчить угрозу, которую несло современное мышление традиционным основаниям веры, поместив Бога в один ряд с современными взглядами.…Выражаясь несколько иначе, неверие возникло из-за того, что церковные лидеры слишком часто пренебрегали присущей Богу трансцендентностью. Функционально они поручили религии улучшение мира (в человеческом понимании), а интеллектуально посвятили её такому методу познания Бога, который подходит только для понимания этого мира."

Тёрнер считал, что второй причиной, по которой семинарии потеряли свой фокус, было то, что они занялись решением большого количества различных вопросов, как, например, охрана окружающей среды, участие в решении социальных и политических проблем. Семинарии отныне сфокусировались на благих делах, и то время, которое раньше посвящалось изучению библейских текстов и теологии, теперь было целиком отдано добрым делам, многие из которых были неудачными и обречёнными на смерть, поскольку времена их защитников быстро проходили. Евангелие часто извращали в чьих-либо узких и порочных интересах, особенно когда дело касалось вопросов, в которых семинарии не были компетентны: внешняя политика, основополагающие принципы экономики и политики, проблемы всевозможных жертв «системы».

Третья причина, согласно Тёрнеру, по которой церковь лишилась своих корней и забыла о своей миссии, была тенденция семинарий функционировать так, будто они являются аспирантурой или мини-университетом. Очень часто семинарии не решались преподавать с позиций, подтверждавших истину вероучения, а направляли студентов на путь критического изучения религии. Развитие характера, достоинства, а также способность проявлять и передавать веру, однажды переданную святым, больше не считалось призванием семинарии. От выпускника больше не ожидалось, что он прочёл всю Библию и очень хорошо знаком с основными доктринами веры и их защитой. Курсы греческого языка и иврита стали пропадать из учебных планов так же, как это произошло с изучением Писания и доктрин. Фактически даже с такими низкими ожиданиями выпускников семинарии ситуация становилась всё хуже и хуже, когда от новых преподавателей, прибывающих в семинарии, не ожидали, а ещё меньше требовали, чтобы они имели семинарский диплом. Отход от содержания и преподавания вопросов веры продолжается и поныне.

Долгосрочные последствия плюрализма

В результате картина церкви, вступающей в 21 век, получилась совсем не обнадёживающей. В то время как евангельские церкви в некоторой степени находятся в стороне от значительного влияния утраты точно установленного, ясного значения в толковании Библии и от развивающегося плюрализма постмодернизма, они всё же обнаруживают восприимчивость к некоторым навязываемым культурой идеям, которые ввели в заблуждение многие неевангельские институты. За исключением духовного возрождения евангельского движения, евангельская церковь, кажется хоть и издали, но следует примеру заключивших мир с современной культурой и приспособившихся к ней там, где могли.

Что было признано приспособлением к эпохе, которая пришла вслед за Просвещением? Джон Лейт в книге о своей церковной традиции «Кризис в церкви: состояние богословского образования» представил самый подробный список потерь церкви. Здесь я в несколько изменённом виде приведу многие из его пунктов. Первая крупная потеря — это потеря церковью ориентации как результат определённых взглядов университетской богословской кафедры и секуляризации церкви. Лейт привёл несколько убедительных аргументов в подтверждение этому. Во-первых, графики выплат, в которых плата административным работникам гораздо выше, чем преподавателям с мировой репутацией, демонстрируют, что семинария следует мирской модели образования, а не церковной. Во-вторых, жизнь в студенческих общежитиях семинарий часто не отличается от жизни в студенческих общежитиях светских учебных заведений. В-третьих, светская практика назначения преподавателей подрывает подотчётность перед церковью, когда поощряется преподавание профессоров, учение которых идёт вразрез с жизнью церкви, и даже не одобряется церковью.

Сегодня мы также наблюдаем, что многие семинарии утратили понимание своей миссии и верное направление. Любое ударение на евангелизм, ученичество, миссионерскую деятельность или катехизис вызывает у многих лишь выражение досады, так как они считают подобные темы не достойными их положения или рода занятий в академическом заведении. Где же получить поддержку в возрастании в христианской жизни? Её могут оказать лишь немногие университеты, семинарии и колледжи.

Вдобавок к потерям, о которых мы говорили выше, существуют ещё две характерные черты, которые являются нездоровыми признаками в плюралистическом мире. Одна из них — потеря чувства благодарности и подотчётности. Большинство проверенных временем учебных заведений были основаны богобоязненными меценатами, горячо любившими Священное Писание, которые надеялись на самое лучшее для этих заведений. Но лишь немногие сегодня вспоминают об этих спонсорах и об их вере, ещё меньше тех, кто благодарит Бога за их жертву и их видение. Этот недостаток памяти поднимает вопросы не только морали, но и направления развития. Как же могло так случиться, что совершенно новые цели полностью противоречат целям тех, кто основывал эти учреждения? Лейт чуть ли не берёт на себя роль древнего пророка, предъявляя обвинение современным руководителям этих учреждений и задающего им вопрос о том, как можно оправдать подобное противоречие.

Можно также констатировать потерю настоящей академической свободы, поскольку учебные планы постоянно пересматриваются. Несмотря на то, что эти учебные заведения когда-то преподавали Библию, историю церкви, богословие (включая этику) и пасторское богословие, многие из этих предметов были заменены изучением узкоспециализированных наук, следовательно, уменьшилось количество времени для формирования всеобъемлющего взгляда на Писание и богословие. Более того, в попытке обрести свободу для изучения веры, маятник качнулся в противоположном направлении так, что теперь некоторые кричат о свободе от веры. Нелегко определить и академическую свободу в студенческих городках. Необходима свобода во всестороннем изучении всех вопросов, связанных с верой, но для общин, принадлежащих к той или иной конфессии, это всестороннее изучение должно быть обусловлено границами их вероисповедания. Невозможно добиться создания такой среды обучения, которая будет в одинаковой мере открыта к любой возможной идее. Такой вариант невозможен даже для атеиста, преданного своему варианту релятивизма, плюрализма и тому подобному. Либеральное богословие может быть очень либеральным, когда речь идёт о том, что соответствует его догмам, но становится нетерпимым к тем идеям, которые оно не поддерживает. Ортодоксы политкорректности и определённых «убедительных результатов литературной критики Писания» не оставляют и малейшего места для терпимости, несмотря на их громкие заявления о преданности плюрализму и академической свободе.

Такие потери не могут не спровоцировать кризиса основных составляющих. Что-то в нынешнем состоянии дел должно измениться. Или церковь больше не будет признавать своё академическое детище и учебные заведения станут частью другого заявления о миссии/цели, или учебные заведения серьёзно задумаются над тем, во что они превратились, отрекутся от некоторых путей, которыми идут сегодня, и станут полностью подотчётными церкви и авторитетной роли Писания.

В завершение всего

Совершенно ясно, что когда появляются светские статьи и работы, критикующие богословские факультеты и семинарии, как, например, статья Пола Уилкиса (Paul Wilkes, Atlantic Monthly, December 1990), церкви и руководителям христианских университетов, семинарий и факультетов самое время обратить внимание на проблему. Но многие представители этих учебных заведений уже подняли тревогу по поводу продолжающегося кризиса. Мы уже ссылались на книгу Джона X. Лейта «Кризис в церкви», в которой автор описывает ситуацию в пресвитерианской церкви. Представители Объединённой методисткой церкви Джеффри Уэйнрайт (Geoffrey Wainwright) из университета Дьюк и Томас Оден (Thomas Oden) из университета Дрю были не менее откровенными в своём анализе относительно положения, в котором находятся церковь, её семинарии и богословские кафедры. Роберт Дженсон (Robert Jenson) и Карл Браатен (Carl Braaten) подробно описали кризис в лютеранской церкви, а Кристофер Шайтц представил интересную статью об эпископальной церкви в одном из номеров First Things (June-July 1994).

Евангельским христианам не следует вести себя высокомерно и самонадеянно, так как если мы не будем бодрствовать, то с такой же уверенностью, с какой мы ожидаем наступления дня после ночи, мы можем ожидать, что многие евангельские церкви и семинарии угодят в ловушку, в которую попали другие христиане.

Неужели ничего нельзя сделать, чтобы предотвратить такое печальное положение дел, зависит ли что-нибудь от нас? Конечно, зависит! Первая линия обороны в сегодняшней дискуссии — настаивать на том, что автор имеет право определять, что значит его (её) текст, до того, как кто-нибудь другой скажет, что значит этот текст. Это решающий момент. Стоит проиграть эту битву — и разрушительных последствий модернизма и постмодернизма не избежать.

Вторая линия обороны — это необходимость защиты всех фондов пожертвований и пункт о возможности расформирования учебного заведения, требующий от совета попечителей наших христианских учебных заведений ежегодно голосовать относительно того, придерживается ли заведение доктрины и следует ли той цели, на которую были пожертвованы финансы. В случае несоответствия совет попечителей должен перечислить все собранные деньги тем учебным заведениям и учреждениям, которые соответствуют данной доктринальной позиции и целям.

Заключительный совет для достижения библейской целостности в болоте субъективизма, релятивизма и плюрализма, которые характеризуют современную культуру, касается установления более подробных форм подотчётности перед церковью. Сейчас слишком часто акцент ставится на соответствие стандартам аккредитации, будь то стандарты национальных или профессиональных ассоциаций, но при этом никто не обращает внимания на оценку деятельности учебного заведения церковью. Было бы неплохо, если бы богословские кафедры при университетах и христианские учебные заведения раз в пять лет приглашали различных представителей церковного сообщения для «духовного аудита» и оценки их целей, учебной программы и учебного процесса, а также студентов, которые там обучаются. Письменные результаты этой оценки помогли бы спонсорам и потенциальным студентам понять, следует ли потенциальному студенту поступать в это учебное заведение, следует ли спонсору продолжать поддерживать это заведение финансово и молитвенно.

Сейчас время для формирования новой модели партнёрства между семинарией и церковью. Наряду с академическими достижениями, семинария должна продемонстрировать такое же внимание к формированию характера, духовному росту и мотивации студентов, чтобы они служили — и служили эффективно — под пристальным наблюдением церкви и мира. Только такие методы помогут хотя бы частично вернуть утерянную целостность, потерю, которую часто можно наблюдать в семинарии и церкви.

Но прежде всего, сила Божьего слова должна занимать главенствующее положение в жизни церкви, семинарии и прихожан. Удовлетворение чем-либо меньшим обрекает нас на дрейф по течению без карты или компаса и без всякого авторитетного источника для жизни и мышления.

Автор: Уолтер Кайзер
Источник: отрывок из книги "Проповедь и преподавание по Ветхому Завету"

slovo

Комментариев нет:

Отправить комментарий